Пуповина — за пюпитр зацепилась,
а фланелевый фагот — к фифти-фифти.
Я вошёл — к тебе— в гольфстрим — как гамбринус,
как дель-арте — обступил тебя — пихтой.

И сносил к тебе в печаль — револьверы —
невозможностью от пороха кашлять.
У корсета с беленой — только нервы,
только вены — от корсета и башни
с башмаками. Или «брысь» — или в шабаш:
только шашни — от щекотки в бастарде.
Только янки — в январе — к саботажу,
и мартини — в марафетом марте.
Я в гольфстрим твой наступал бы ламаншем,
и босфор не выкипал бы — с ботфортов.
Остаётся от наяд — простокваша,
а сирены атакуют аорты.
И гамбринусом — тебе — в носоглотку,
в мыловарню — твой летучий голландец.
Фиолетовый — в кольцо тебе воткнут,
сладко-жёлтым дезертирует палец.
У корсета с беленой нынче козни:
письма сделали — в сифон — своё дело!
Эту спину, а ещё эту осень
белена тебе — в корсет — подглядела.
А гвардейцы всё никак не оглохнут:
к липким блузам норовила бастилья.
Фиолетовый успел — в сладко-желтый —
отравиться — хризантемой — от лилий.
Я вошёл к тебе — в гольфстрим — флажолетом.
И вороны и ежи — в шевелюре,
оружейник достаётся — раздетым,
и горчичник — раз не спит, то уж курит —
гугенотов, раз гамбринуса вздёрнул
где-то в фунтах с гуталиновым вихрем.
Локоть мой — в твоё пломбирное горло —
чтоб тебе сейчас — слететь и охрипнуть…