8 декабря в галерее "Навикула Артис" состоялись публичные чтения книги "Словарево" известной московской художницы, поэтессы и феминистки Анны Альчук. Чтения, вполне традиционные по своей форме, неожиданно для организаторов вылились в перформанс, с исполнением стихов на четыре голоса, хотя первоначально вообще было трудно вообразить адекватную форму для выражения этой визуальной поэзии.

Как сказал петербургский поэт Александр Скидан, открывая вечер, "главное, что происходит в поэзии Анны, свершается где-то между глазом и ухом". Он, впрочем, несколько поспешил с этим заявлением, поскольку у присутствующих на чтениях наверняка сложилось мнение, что не менее значимо и то, что происходит между поэтессой и залом. Впрочем, поначалу все шло достаточно спокойно ничто не предвещало бури в пустыне, в каковую имеют обыкновение превращаться среднестатистические литературные чтения.

Альчук, дабы прояснить логику того, что она делает, прочла несколько своих ранних вещей, вполне традиционных, а затем перешла непосредственно к "Словареву", но дочитать ей его столь же спокойно не дали - первым вмешался московский литератор Вячеслав Курицын, заявивший что Анна неправильно читает свои стихи и продекламировавший следующий опус вместо нее. Альчук с адекватностью декламации не согласилась, и прочла стихотворение еще раз сама. Публике подобная практика пришлась по вкусу, и поскольку чтения приближались к своему завершению, по их окончании Альчук, Курицын, Скидан и чуть позже присоединившийся к ним ташкентский писатель питерского происхождения Сергей Спирихин начали декламировать стихи на четыре голоса. Получилось нечто вроде церковных песнопений: читать пытались только Альчук и Скидан, а Курицын со Спирихиным заунывно на всю Пушкинскую подвывали.

Но и это еще не все. По окончании литургии, развернулась бурная дискуссия на предмет, почему в стихах Альчук так мало "тела" и так много "знака и проекции". Ее инициатором стал все тот же Курицын, основной аргумент которого заключался в том, что разговоры о "знаке и проекции" ведутся с шестидесятых годов, и результаты, как говорится, налицо. То есть, нет их этих результатов. Альчук же, в свою очередь, настаивала на том, что "все уже было", и что путь может быть только один - предельный минимализм. Короче, перефразируя Борхеса, "литература и совокупление отвратительны, ибо умножают существующее" (это я уже от себя).

Курицын, естественно, не замедлил поинтересоваться у Альчук, "думает ли она о чем-нибудь подобном, когда ей хочется мужика", в смысле о том, что это "все уже было"? Альчук не нашлась что ответить, но тут на помощь пришел Скидан, объявив Курицына биологическим редукционистом. Вероятно решив примирить всех, откуда-то из буддийского небытия опять появился то ли Сергей Спирихин, то ли знак его присутствия и, обратившись к Курицыну, произнес: "Ну Курицын, ну язык же это и есть тело", - после чего вытащил изо рта свой вполне материальный язык и показал его всей аудитории. "Ответ настоящего дзен-буддиста", - молвил Скидан.

Дальше говорить вроде бы было уже не о чем, и хотя Курицын еще какое-то время пытался добиться от поэтессы где же в ее стихах тело и даже сместил Скидана с места председательствующего, ничего более содержательного чем то, что описано выше, не произошло. Публика с чтений разошлась на редкость воодушевленная, обсуждая разного рода принципиальные вопросы как-то: был ли Курицын пьян или только прикидывался, надолго ли он в Петербурге, и как фамилия того человека, который показывал всем язык.